Екатерина Вощинина

Воспоминания


(no subject)
[info]e_voschinina
Предисловие редакции

Воспоминания Екатерины Ильиничны Вощининой  (1909-2000)
публикует [info]kalakazo вот здесь:

www.liveinternet.ru/users/2064851/blog/

А этот журнал является трансляцией из LiveInternet в ЖЖ.





ПОВЕСТЬ О ШУРОЧКЕ
[info]e_voschinina

Часть первая

МАМА НАТАША

Мои наблюдения и думы

    Прошла зима. Затем весна, наступило весёлое лето. Потом и оно прошло, и опять осень... И мы заметили, что нашу Наташу всё чаще и чаще стали взрослые от­влекать от игры с нами. То её мама зовёт — хочет ей новую книжку почитать, то заставит её саму азбуку читать или что-то писать. Потом появилась какая-то строгая тётя, худющая, с очками на носу.

     На нас, кукол, никакого внимания — будто нас нет. И вот посадила она Наташу за громадный чёрный ро­яль и заставила пальчиками ударять по чёрным и белым косточкам (клавиши называются). Наташины пальчики не могли так быстро по этим клавишам бе­гать, как у её мамы. И не получалось маминых краси­вых песенок и танцев, которые мы так любили. Ничего похожего — всё отдельные звуки — тюк-тюк... И не­ужели песенки и весёлые танцы её мамы состоят из та­ких отдельных звуков? И неужели Наташа тоже на­учится так быстро бегать пальчиками по клавишам, как её мама? Мяка говорит: «Научится», — а я не верю. Сколько же терпения надо!!!                                   

    А как весело мы с Наташей кружимся, когда её мама танцы играет! Но это теперь так редко бывает... Жаль... Мне уж даже плакать хочется. «Глупая, — го­ворит Мяка. — Разве ты не видишь, что наша Наташа изменилась, выросла? Мы же учимся, а людям, зна­ешь, сколько всего знать нужно, сколько надо учиться. Вон, капитан корабли водить умеет. Думаешь, он дол­го в куклы играл?» Мяка рассмеялся, и я за ним, когда представила себе, как капитан в куклы играет.

     «Выросла», «изменилась» — какие странные слова. А мы же не растём, не меняемся. А когда Мяка сказал, я и вправду заметила, что Наташа выше стала, и косички ей няня уже длинные заплетает — бантика уже на голове нет, а только на конце косички, и небольшой. А вот няня не выросла, но тоже изменилась, толще стала, и белые волоски на голове появились. А у капитана волос ещё меньше на голове стало. Все они меняются, а мы — нет, почему? Мяка говорит: «Они живые». Да и не только люди. У соседей котёночек какой игрун был, так смешно за бумажкой-комочком бегал. А теперь стал большой кошкой, лежит всё на диване. И спит. Неинтересно.

     Мяка говорит, что медвежонок, что ему ногу обод­рал, наверно, в большого и страшного медведя превра­тился. Хорошо, что капитан велел его в зоопарк отдать. Вот пойдём в петербургский зоопарк, может, его уви­дим. Наверно, и не узнать — изменился. Интересно.

     «А ты думаешь, только люди и животные меняют­ся? А заметила, как травка к Пасхе быстро выросла, где кухарка крашеные яйца раскладывала? А бутон­чик... помнишь?., в розочку превратился, а потом ро­зочка завяла и пропала. Вот как все живое изменяет­ся». А жаль, что завяла, лучше бы осталась такой кра­сивой, — подумала я. — И уж не знаю, хорошо, что мы, куклы, не растём и не изменяемся, или плохо? «Хоро­шо, хорошо, — говорит Мяка, — не хочу вянуть, как ро­зочка!» — и смеётся, что сравнил себя с розочкой. И тотчас сочинил песенку:
                                                    Не хочу меняться,   
                                               не хочу расти,
                                               лучше оставаться
                                               куклой детворы!

     Я повеселела. А скоро и ещё веселее нам стало жить, и Наташа опять к нашим играм приблизилась, правда, ненадолго. Расскажу завтра, как это случилось.

                                                               продолжение следует


Вощинина Е.И.
[info]e_voschinina
Сегодня  исполнилось 103 года со дня рождения писательницы
Екатерины Ильиничны Вощининой (1909-2000).


Спасибо всем друзьям, кто вспомнил об этой дате,
и всем читателям, кто читает и ждет продолжения публикаций
повести для детей "Повесть о Шурочке".
Надеемся, что скоро появиться возможность сообщить о новых публикациях,
посвященных жизни и творчеству Е.И.Вощининой.






ПОВЕСТЬ О ШУРОЧКЕ
[info]e_voschinina
 Часть первая

МАМА НАТАША

Мякин рассказ

    Про бурю на море вы уже знаете от Шурочки. Толь­ко она эту бурю слышала, но не видела, а я не только видел, но страшную силу её на себе почувствовал, по­тому что на палубе очутился в самый разгар её. Вот как это было.
    Мой хозяин, который меня купил в Марселе, в ла­вочке, где и Шурочка продавалась, сдружился с руле­вым. Это важный человек на корабле. Он стоит за рулём (называется штурвал) и управляет кораблём. Куда повернёт штурвал — большое колесо, — туда ко­рабль и пойдёт. А капитан ему приказывает, куда по­вернуть, значит, он ещё важнее рулевого. Вот слышу, мой хозяин-офицер с рулевым поспо­рили. Тот говорит: «Будет большая буря скоро — буре­вестники летают, и ветер тучу гонит». А мой хозяин возражает: «Какая буря может быть в море? Это в океане бури сильные бывают, а здесь — пустяки, да и погода солнечная». А рулевой своё: «Нет, будет буря». А мой офицер: «Нет, не будет! Давай поспорим: если я выиграю, то ты мне отдашь то, что в Марселе купил. Если ты — то я тебе отдам, что там купил». «Хоро­шо, — отвечает, — давай! Только ты мне покажи, что ты купил: мой прекрасный нож новый, что я там приобрёл, ты уже видел», — говорит рулевой. «Ладно», —ответил мой офицер и принёс меня (конечно, вынув из яйца) на палубу. Ну, понравился я штурману, говорит: «По рукам». Это значит — согласен.  
    И только они руки друг другу пожали, как задул страшный ветер, волны сразу с дом величиной. И по­шли волны бросать наш корабль так, что матросы еле на ногах держатся. «Полундра!!!» — кричит матрос в трубу. Это значит — все на палубу, по местам. Тут и капитан выскочил, сам встал за штурвал, но и коман­дует, кому что делать, как паруса направлять. Про меня уж забыли, конечно, хоть рулевой меня себе взял — ведь он спор выиграл. Сунул меня в угол меж­ду канатами.
    Да какое там... Как волна хлынула на палубу, меня подхватила и унесла в море. «Ой, — закричала Тама­ра, — и ты стал тонуть?!» — «Нет, я хорошо плаваю. Носит меня волна вверх-вниз, вверх-вниз. Ну, думаю, отнесёт меня от корабля далеко.
    Но случилось самое страшное — громадная акула. Пасть свою зубастую открыла и на меня... а я ей как раз и вставил доску, что тут плавала, стоймя в ее пасть так, что закрыть рот она уже не могла. Тут я и вывер­нулся, а акула так с разинутой пастью и уплыла».
    «Ой, как страшно! Ну ты и молодец!» — восхища­лись мы его находчивостью. А Миша говорит: «По­стой! А как же ты говорил, что в каких-то когтях побы­вал?» — «А это ещё не всё, — сказал Мяка, подумал и продолжал: — Вот уплыл я от акулы, и вдруг — страш­ная встреча ещё с одним морским хищником. Кружит надо мной буревестник — такая большая серая чайка. Он решил мной поживиться. Хвать в свои когти и взлетел высоко-высоко. Ну, думаю, тут мой конец. А мой враг, видно, понял, что не рыба я, не гожусь для еды, и бросил, да как раз угодил мной на наш корабль. Вот повезло!
    Тут меня подхватил наш Шевченко и понёс меня подправить матросам-мастерам. Славные такие мат­росики — Санька, Митяй и Лёша. Они мне все дырки зашили». — «Ой! — вскричала я. — Да это те мастера, которые и меня в порядок привели!» — «Да-да, они», — обрадовался Мяка.
    Вот что рассказал нам Мяка. А вы уж, дети, решай­те, что тут правда, а что выдумка. Но слушали мы его рассказ, затаив дыхание. Это-то Мяке и нравилось — значит, интересно.
    Только ночью мы, девочки, плохо спали: всё акула снилась, кому с доской во рту, кому без доски — ещё страшнее.

                                                  продолжение следует

ПОВЕСТЬ О ШУРОЧКЕ
[info]e_voschinina

Часть первая

МАМА НАТАША

Мишка настоящий, живой

Матрос Шевченко очень любил мою маму-Наташу и упросил её папу-капитана разрешить для забавы де­вочки привезти в дом настоящего живого медвежонка. Где он его взял? Оказывается, во время отпуска он охотился в лесу и там подобрал сиротку-мишку (его мать-медведицу убили). Всё я это услышал на кухне, когда няня с Наташей (я у неё неотступно на руках) пришла за молоком. «Сам-то (это капитан), — сказала кухарка, —  любит животных, а уж дочку ещё больше. Ну как не побаловать девочку! Разрешил держать медвежонка в комнате Шевченко. Но строго-настрого запретил выводить медвежонка из каморки, когда его самого нет. Только при капитане и на поводке». 
    Как Наташа была рада увидеть настоящего мишку, такого смешного Шалуна! Он ей и нам очень понра­вился и казался совсем не страшным, а забавным.
    Но вот однажды пришли мы с прогулки: няня, На­таша со мной и Мякой в коляске. Няня с Наташей раз­делись и пошли мыть руки, а нас в коляске оставили в прихожей. Слышу, кто-то позвал Шевченко, а дверь в его комнатку выходит в переднюю. Он быстро вышел и не закрыл плотно за собой дверь.
    Вдруг эта дверь распахнулась, и из каморки выско­чил медвежонок. Теперь, без поводка, он мне показался страшным. Шалун-мишка увидел пёстро одетого Мяку и хвать его лапой — поиграть с ним, видно, захотел. А вы знаете, дети, какие у него когтищи?! Вмиг Мяка очу­тился в его страшных лапах. «Ай-яй-яй! Спасите!» — закричала я. Но ведь люди не слышат, не понимают. Мишка поволок Мяку в столовую, что рядом.
    А там как раз был накрыт стол — ждали гостей. Я не видела, что там происходит, но услышала страшный крик прислуги и затем звон разбитой посуды. Няня потом рассказывала, что медвежонок вцепился когтя­ми в скатерть, хотел что-то стащить со стола и через минуту уже барахтался под скатертью и всем, что на нём: тарелки с едой, рюмки, бутылки с вином — всё, всё разбилось и пролилось.

    В переднюю, где я оставалась в коляске, вбежал взлохмаченный и сердитый Шевченко (первый раз его таким вижу), таща за собой на полотенце испуганного мишку. Мне их обоих было жалко — воображаю, как им им обоим попадёт! Но Мяка, Мяка! «Что с ним?!» — подумала я.
    А с ним произошла беда: «Мишка разорвал Мяке ногу, — сказала вечером няня. — А уж посуды пере­бил — не счесть!» Наташа заплакала — всех жалко: и Мяку, и Шевченко, и мишку. Мы все притихли — что-то будет?!
    Как попало Шевченко, не знаю, а медвежонок исчез из дома. «И правильно, — заявила няня. — Нечего зве­рей в квартирах разводить. Ещё не то могло бы слу­читься. Боже упаси!» И ещё долго про себя ворчала на «барина». Это значит на капитана... и на Шевченко. Но негромко.
    А Мяки тоже три дня не было. Я думала, что мишка его съел. Но на четвёртый день появился, немного гру­стный. И я увидела, что одна нога у него короче и не­много тоньше, видно, пришлось, зашивая, ему ногу подрезать немного.
    Но Мяка у нас — настоящий мужчина. Когда Тама­ра не очень деликатно ему заявила: «Ой, у тебя одна нога короче», — он ответил шуткой: «Ничего, зато дру­гая длиннее». Шутка хорошая, но мне почему-то не хотелось смеяться. А Наташа Мяку ещё чаще стала брать с собой гулять. И ещё попросила тётю сшить ему новый костюм.
    Однако выдумщиком он остался по-прежнему. И стал как-то больше фантазировать. Вот пример. Тама­ра все приставала к нему с вопросами: «Тебе было очень страшно, когда тебя схватил медвежонок?» — «Да нет, не очень. Я и не в таких когтях побывал», — сказал он небрежно. «Ой, расскажи!» — в один голос попросили мы все. «Ну, не сегодня, я спать хочу!» — и замолчал. Тут уж проси-не проси, — слова не добьешь­ся. Но на следующий день...


продолжение следует



ПОВЕСТЬ О ШУРОЧКЕ
[info]e_voschinina

Часть первая

МАМА НАТАША


Мы учимся

    Надо сказать, что весёлый и смешной Мяка доставлял немало хлопот учительнице. Он на уроке всё время шутил и нас смешил, хотя учился он хорошо, даже лучше Миши, нашего первого ученика.
    Расскажу вам хоть два случая на уроке, когда мы не могли удержаться от смеха, хотя видели, что это учительнице не нравится.
    Сидим мы на уроке арифметики. Всё шло хорошо, пока писали цифры. Но вот начался устный счет. Учительница задаёт задачу: «У меня на столе лежит два яблока. Потом я положила ещё два, а мама принесла ещё одно яблоко. Сколько яблок теперь лежит на столе?» — «Пять», — быстро отвечает Миша. И вдруг Мяка: «Нет, четыре!» — «Почему четыре? Подумай хорошенько, Мяка», — говорит учительница. А Мяка опять: «Четыре, потому что я съел одно».
     Мы смеёмся, а учительница нервно поправляет очки и не улыбается: «Не шали, Мяка, ты мешаешь думать детям». А ещё труднее было удержаться от смеха на другом уроке. Нам объяснили, что такое рифма, и дали пример. «Назовите, — говорит учительница, — мне рифму к слову "чудеса"». Подумав, я говорю: «Оса». — «Правильно, — одобрила учительница. — Ещё кто придумает?» Тамара кричит: «Леса». — «Тоже правильно. А ты, Миша, что молчишь?» Миша мечтательно смотрит в потолок и говорит: «А я придумал целое стихотворение, но в рифму к слову "варенье": "Я люблю варенье и сладкое печенье"». Учительница улыбнулась: «Ну, уж известно, что наш Миша сластёна. Но хорошо придумал». И вдруг Мяка: «Хорошо, но неинтересно. А я придумал про "варенье" такое:
    На окошке чепуха
  жарила варенье.
     Кура съела петуха
      в это воскресенье.

Мы все расхохотались. Учительница нахмурилась: «Ты говоришь совершенную чепуху, Мяка». — «Так я нарочно сочинил ерунду про чепуху», — заявил Мяка. Хорошо, что в руках Наташи зазвонил колокольчик — урок окончился, а то Мяке ещё попало бы. А Мякина чепуха, признаться, нам понравилась. И когда учительницы не было, мы её все распевали. Жаль, что Наташа не слышит. Вот бы посмеялась!
    Но Мяка мог быть и серьёзным, и многое нам пояснял. И откуда он всё знал?! Объяснил он мне также, как тёти продевают ленточку сквозь яйцо, да так, что у них ничего не льётся на ковёр. Вот как: «Надо взять сырое яйцо, проткнуть осторожно иголкой дырочки с двух сторон и сильно дунуть в одну дырку. И вся жидкость выскочит с другой стороны в подставленную чашечку... Тогда и ковёр цел, и яичко пустое для раскрашивания. Ленточку-то и проденут сквозь обе дырочки, и даже можно из жидкости яйца сделать гоголь-моголь с сахаром, если долго взбивать», — закончил Мяка свое объяснение. А Мишка при этом облизнулся. Его уж, конечно, заинтересовал гоголь-моголь.
    А ещё Мяка нам рассказал про Кронштадт. «Это, — говорит, — город-крепость. Он защищает Петербург от нападения врагов с моря (ведь воздушного нападения сто лет тому назад не могло быть), поэтому здесь много военных кораблей с пушками и крепкие стены — крепость, и много военных моряков. Стоит он на острове. Кругом вода, и попасть в Петербург можно зимой на лошадях (машин тогда тоже почти не было, только в Петербурге редко попадались). А стает весной лёд, тогда можно и на лодке, на катере, на яхте».
Вот какой у нас Мяка: и шутник, а всё знает. Мы все его полюбили.


продолжение следует


ПОВЕСТЬ О ШУРОЧКЕ
[info]e_voschinina

Часть первая

МАМА НАТАША

Неожиданная встреча

     Наступила весна. И в доме страшная суета. Все чем-то заняты. Наташина мама — покупками, прислу­га — уборкой и чисткой квартиры, кухарка — конечно, выпечкой каких-то больших, высоких, залитых глазу­рью булок («куличи» здесь называются). Тёти собра­ли вокруг себя знакомых ребят и учат их красить яйца. Перед каждым — стакан, в котором красная краска, а у кого синяя, а то и зелёная. И ложечкой они мешают варёные яйца. «Почему оно у меня так долго не кра­сится? — говорит самый младший. — Мешаю, мешаю, а всё розовое». — «Будет и твоё красное, имей терпение», — поучает тётя. А дети постарше кисточками ри­суют на яйцах картинки. Всё это значит, что завтра Пасха, самый торжественный в церкви (и в Марселе тоже) и самый весёлый праздник, ещё и потому, что весна пришла даже и в дождливый Кронштадт.
     А жаль, что эти выкрашенные яйца потом будут разбивать и съедать. А вот тёти умеют сырые яйца проткнуть насквозь, выкрасить, продеть в дырочки ленточку и, сделав бантик, повесить даже на гвоздик, чаще под иконой. Как красиво! «Раз люди так делают, значит и куклам надо», — решила Наташа, в кухне вы­просила яйцо и пришла в кукольный уголок.
     Взяла кукольный зонтик, проткнула яйцо и — о, ужас! — яйцо вылилось на ковёр. Плача, бросилась Наташа к няне, её нигде нет. Бегает, зовёт... Навстречу Шевченко:
     «Что случилось?» — «Яйцо пролилось на ковёр... Что делать?» — «Можно спасти ковёр, не плачь! — вы­тер липкую лужу, свернул ковёр и ушёл. — Когда вер­нутся родители, всё будет в порядке». И всегда-то Шевченко выручит, какой молодец!
     Но яйца-то с ленточкой не получилось. И как это тёти делают, что жидкость не проливается? И скор­лупка цела? Волшебницы, что ли? Вся эта неприят­ность была забыта после необыкновенной встречи.
     Вечером следующего дня в доме гости. Неинтерес­ные для Наташи и нас — взрослые. Но вот появляется у нас в детской гость, и я ахнула от неожиданности. Это был тот офицер, друг капитана, который на паро­ходе приходил на меня смотреть. Помните? А теперь он пришёл сам с подарком Наташе.
     «Христос Воскресе, Наташенька. Вот тебе ма-а-а-ленькое яичко». И вынимает из чемоданчика громад­ное яйцо, с меня ростом. «Оно открывается, вот смот­ри!» — нажал кнопку и... как вы думаете, кто из него вылезает? — Полишинель!!! Вот так сюрприз! Я страшно обрадовалась, да и он: «А! Модница-нарядни-ца! Как я удачно вылупился из яйца! Да вижу, тут це­лая компания. Всё девчонки? — Нет, вот и Мишка, — привет. Разрешите представиться! И он запел песенку, которую сочинил, сидя в своём яйце:

Я — месье По-

Я — месье Ли-

Я — месье Ши-

  Я — месье Нель

     Я — месье Полишинель». Так весело он нас встре­тил. И мы поняли, что с ним не соскучимся. А Наташа тоже обрадовалась Полишинелю: «Какой смешной и мягкий. Пусть его будут звать Мяка». — «Мяка, Мяка, — хорошо», — одобрили и мы, все куклы. Ната­ша решила, что и ему тётя Лиля сошьёт на смену до­машний костюм.
     Она не знала, конечно, что я с ним уже знакома, и что родились мы в одном городе и даже в одной мас­терской. Судьба нас опять свела в новом месте.

  продолжение следует


ПОВЕСТЬ О ШУРОЧКЕ
[info]e_voschinina
  Часть первая

МАМА НАТАША

Еще мастер, да какой!

    Через три дня Шевченко, сияющий, с улыбкой до ушей, явился в каюту с помятой коробкой. Я замерла, лёжа в ней. Будет ли наш строгий капитан доволен работой матросов-мастеров? Хорошо ли исправили все беды, которые наделала буря в моём наряде? Что мачту исправили, я уже слышала от матросов, но это другое дело.
    «Ну, как дела с куклой? Так же хорошо, как с мачтой? — спросил капитан. — Не подвели молодцы и с такой мелочью? — и стал меня осматривать: — Ну, ничего. Всё хорошо, дочка и не заметит».
    Капитан вдруг задумался. Я это знаю, потому что он тогда, глядя в окно, в рассеянности поглаживал свою лысину: «А кукла-то, видно, любит одеваться (ну как угадал!), — сказал он. — Вот приедем домой, там мои сестры оденут её по-всякому — они такие мастерицы!.. А как ты думаешь, Шевченко, ведь для нарядов нужен шкафчик, а?» — «Как же-с, ваше высокоблаг...», — обрадовался Шевченко. «Уж не смастерить ли нам что-то вроде...?  Есть у нас в мастерской подходящий материал?» Шевченко засиял весь и закивал головой: «Есть, есть как же-с. Я хороший товар заготовил, когда в Марселе стояли, обязательно надо шкафчик сработать, уж как девочка радоваться будет!» — «Вот как море успокоится, начнём, готовь инструменты», — сказал капитан и от удовольствия предстоящей работы потёр руки.
    Я была потрясена: капитан, такой важный начальник громадного корабля, перед которым все трепетали, — и будет сам строгать и мастерить из дерева кукольный шкаф! Вот здорово! Он и это умеет!
    Теперь надо ждать тихой погоды. Скорей бы! А ждать нам пришлось недолго. На следующий день было уже спокойно. «Пошли, поработаем часок, — сказал капитан. — Там всё готово?» — «Так точно!» — рявкнул Шевченко. Забрали меня в коробке и пошли.
    Девочки! Чего только я не увидела в тесной комнатушке-мастерской. Сначала — неинтересное: доски, какие-то щепки, пилы, ножи и всякие инструменты... Но зато и какие прекрасные вещи! Вот, шкатулочка для драгоценностей блестит лаком.
    Но самое чудесное — кораблик. На нём и мачта с парусом, и маленькие матросики в разных положениях: кто бежит, кто стоит навытяжку, а кто лезет по верёвочной лестнице. Там и спасательные лодочки, и пушки, и крохотные ядрышки в кучке. Чудо! Всего не рассказать.
    А я сижу на полочке, привязанная, конечно (а вдруг буря), и любуюсь, как ловко капитан без кителя, засучив рукава, строгает, режет ножом, оттачивает — всё-всё умеет. А про себя мурлычет какие-то песенки. Тут же и Шевченко на подхвате, что полегче, и больше с клеем возится, да ловко так, забыл, что не все пальцы.
    А время от времени прибегает матросик, такой молоденький, «юнга» называется, почти мальчик и, выянувшись, докладывает: «Разрешите доложить. На корабле всё в порядке!» А глаза так и бегают с любопытством. Остановились на кораблике и оторваться не могут. «Ступай, ступай!» — строго сказал капитан. Убежал. Через некоторое время прибежал другой, такой же молоденький. Докладывает, что всё в порядке, а сам уставился на кораблик — не оторваться. Видно, первый юнга ему про кораблик рассказал. И тут уж ему здорово попало. И за что? «Ты что, не знаешь, что юнгам при докладе начальству надо в глаза смотреть?!» Да строго так. Юнга испуганно вытянулся: «Так точно, ваше высокоблагородие, в глаза смотреть», — повторил он. «Кругом марш!» — приказал капитан. А когда дверь за ним закрылась, рассмеялся и сказал: «Вот увидишь, третий прибежит, кораблику "в глаза смотреть"». Так оно и было. Но тот уж, бедный, так и не посмотрел на кораблик, уставившись при докладе на капитана. Мы все долго смеялись.
    А мой шкафчик скоро был готов. Вы бы видели, девочки, какой он стал красивый, когда его покрыли лаком. Створки открываются, внутри медные крючочки (чтобы платья вешать), блестят, как золотые. Ну, просто настоящий гардероб, как капитан его назвал.
    А я всё думаю, зачем меня принесли в мастерскую? Неужели для того, чтобы я на их работу смотрела? И вот, оказалось, что после шкафа капитан задумал мне креслице сделать. А ведь нужно сначала смерить, как мне в нём удобно поместиться. И даже сначала нарисовать — «начертить» называется. Но рисунок мне как-то не понравился: непохоже капитан нарисовал. Я даже огорчилась, какое некрасивое. Но когда сделали, все части скрепили, Шевченко их склеил, получилось так красиво! Чудо! И как удобно в нём! Жаль, что потом приходилось опять в коробку ложиться. Вот приедем домой, — всё время в нём сидеть буду.
    Скорей бы! А ехали ещё долго, заходили в разные порты (так морские города матросы называют). Но ничего интересного не покупал капитан. Так хотелось, чтобы ещё какую-нибудь куклу купили, с кем бы поговорить. А то всё люди да люди, не слышат, не понимают. Уж я рада была бы Полишинелю, хоть и дразнилка он. Скучно! Но наконец...

Приехали

   «Наташенька! Папа приехал!» — первые громкие слова, которые я услышала, а ещё в коробке лежу. По­том радостные крики, всё женские голоса. Давно не слыхала, на корабле ведь женщин не бывает.
       И вот — торжественный момент — открывают ко­робку, — встреча с первой мамой-девочкой. Уже знаю, что зовут Наташей. Передо мной светлые голубые глазёнки, смотрят, ещё не улыбаются, а с любопытст­вом. Вот уже ручки взяли меня, обняли, глаза заулы­бались и восхищённый голосок: «Спасибо, папа!» А капитан: «Ну что? Нравится?» — «Очень, очень!» — целуются.
      Я дома! Но мне интереснее всего узнать, есть ли ещё куклы, с которыми поговорить можно. Да, да, вижу — есть! Вот кукла Катя. Не такая нарядная, как я, но улы­бается, и мы знакомимся. Вот маленькая Тамара. Не­множко капризное лицо, кажется, не очень довольна, что я появилась. Вот в кроватке лежит куколка-бэби, укутана в одеяльце. Тут же и Мишка, одет в штаны и даже с галстуком. Отвернулся, пока стесняется, но, наверно, будем дружить. И ещё не очень красивая, тря­почная, чернилами нарисованы на носу очки, — учи­тельница, будет нас учить, — Наташа сказала.
       И началась новая жизнь. Ведь мы, куклы, оживаем, девочки, когда с нами играют, с нами разговаривают, хотя мы не отвечаем, всё понимая. А особенно любим, когда нас переодевают в новые платья, когда нас моют (мне можно только лицо), и особенно — когда нас пока­зывают другим детям. Вообще-то мы и без людей весе­лимся, болтаем меж собой. Я решила рассказать новым подругам про мое путешествие, про бурю: как было страшно и как меня спас Шевченко. Только бы он не ос­тался на корабле, ещё вдруг уедет куда-нибудь в другую страну... Нет, не уедет, пошёл на кухню здороваться с прислугой и кухаркой. Значит — свой человек. Не уедет.
      Все разошлись; с нами, куклами, остались Наташа и няня, которая всё не может налюбоваться на моё платье, трогает очень осторожно мои руки, ноги: «Ах, какая краса­вица! А как же назовём-то её?» — спрашивает. А быст­рая Наташа уже придумала: «Назовём её так, как Папа называет Маму: Шура или Шурочка». — С этой минуты и по сей день, все сто с лиш­ним лет, меня и зовут Шу­рочка.
        А вот на следующий день нянины слова меня очень удивили. Вот послушайте. Говорит: «Дома-то нужно бы платье другое Шурочке надеть, не то запачкаются кружева да ленты. Вот приедет из Петербурга тётя Лиля, нашьёт ей живо всяких — мастерица она».
       «Как, — думаю, — значит, мы ещё не в Петербурге? И опять будем плыть по бурным морям? Куда же мы приехали? А ведь все на корабле — и матросы, и Шев­ченко — только и радовались: "Подходим к Петербур­гу! Петербург уже виден! Ура! Скоро дома!"». Ничего не понимаю. И спросить не у кого. Вот Полишинель бы объяснил. Он всё знает. Мне стало грустно.
       И вот узнала наконец всё. И конечно, из разговора людей. «Шевченко!» — кричит капитан из своего ка­бинета. (Он рядом с детской, где мы живём с Наташей.) «Шевченко! — ещё громче: - Где ты там? Беги к коменданту и закажи катер. Едем в Петербург в 2 часа. Скажи, будем обратно в Кронштадте в 6 часов».
       Вот оно что!!! Значит, мы в Кронштадте, и Петер­бург не очень далеко, раз на катере, а не на корабле, и обратно в тот же день. Ура! Всё теперь знаю. А Кронштадт, наверно, приморский небольшой городок вро­де Марселя. Теперь буду ждать, когда гулять пойдём с Наташей и посмотрим, есть ли в нём пляж, где люди купаются в море и лежат на солнышке, где так весело.
       Ждать пришлось недолго. Самое главное, что Наташина тётя сшила мне красивое белое пальто. И вот идём. Действительно, виднеются корабли у пристани, как в Марселе. На улице всё матросы и морские офи­церы, как на палубе. Только идут спокойно, не суетят­ся, как на корабле.
       И никакого пляжа, и никакого яркого солнышка в Кронштадте нет, а дождик накрапывает, ветер сви­стит. И Наташа просит няню идти домой: холодно, и зонтик не взяли. Вот и вся прогулка.
       Но зато дома нас ждал сюрприз. Входим в детскую, хотят с меня пальто снять. «А куда же пальто пове­сить?» — говорит Наташа. «Как куда? — отвечает Наташина мама, входя в детскую. — А это что?» И пока­зывает на гардероб, что только что распаковали вместе с другими вещами. — «Какая прелесть! Знаю, знаю! Это папа мне. Когда долго плавает, всегда что-нибудь мне смастерит.
Теперь будет у Шурочки куда вешать её платья!» Но самый большой сюрприз впереди.

                                                         продолжение следует


ПОВЕСТЬ О ШУРОЧКЕ
[info]e_voschinina

Часть первая

МАМА НАТАША

Опасный путь

    Быстро шли мы к кораблю, ждавшему у пристани своего капитана. И вот я чувствую, что мы уже на па­лубе, потому что слышу громкое «Здравия желаю, ваше высоко...» Это, видно, матросы здороваются со своим капитаном, а значит, и со мной.
    Вот, чувствую, пришли в каюту (так комнаты на всех кораблях называются). Капитан куда-то заспе­шил, сунул меня довольно небрежно на полку и ушёл. Я уснула, мечтая уже завтра проснуться в объятиях моей первой «мамы». Теперь я понимаю, какая я была глупая — ведь по морю мне предстоял долгий-предол­гий путь. Да еще какой страшный! Вот увидите.

    Но утром меня порадовал мой добрый капитан: он позвал своего друга и помощника, чтобы показать ему меня: «Вот какой подарок везу дочке». Раскрыл ко­робку и даже (мне на радость) отвязал меня, чтобы представить во всей красе. Тут уж я наслушалась вся­ких похвал. Но капитан, как всегда, торопился, сунул меня в коробку, не привязал к донышку моей темницы и верёвкой не обвязал, и оба ушли. Ну, и обрадовалась же я, что лежу так свободно. Но вы увидите, дети, что радоваться мне пришлось недолго..
     Я проснулась от какого-то страшного толчка. Крышка приоткрылась, и я обнаружила, что свет в каюте погас. Потом опять зажёгся. Ещё толчок с силь­ным ударом в стену, свет опять потух, и мне показа­лось, что я взлетела высоко-высоко и тут же спусти­лась вниз. Грохот и странный скрип становились всё сильней, и с ними взлёты и падения — вверх-вниз, вверх-вниз.
    По коридору за дверью я слышала беготню бесчис­ленных ног, резкий голос, что-то приказывающий. И удары в стену, где было окно.
    Я поняла: это была буря. Но не такая, как в Марсе­ле, когда волны ударяли в прибрежные скалы и мирно откатывались с шумом. Теперь волны опрокидывались — Боже мой! — на наш корабль и бросали его во все стороны. Я одна в этом ужасе всяких звуков — свист и завывание ветра, удары в стену, стук беготни над головой. Мне страшно, меня бросает в коробке, стукает головой об её стенки.
    Но самое страшное произошло, когда грохот че­го-то тяжёлого, падающего, потряс весь корабль... Меня выбросило из коробки, и я упала вниз, — к сча­стью, на что-то мягкое. Я не знаю, разбилась я или нет — ведь боли я не чувствую. И вот теперь меня ката­ет по полу. «Ай-яй-яй! Спасите!» — кричу. Глупая, ведь никто не услышит. Моё бедное платье! Во что оно превратится! «А волосы растрепались», — подумала я, когда меня на минуту зажало между ножкой стола и стулом. Сейчас меня опять начнёт буря катать по полу, вырвет из этого случайного пристанища.
    Но — о счастье! — дверь открылась, и в каюту вбега­ет Шевченко, мокрый с головы до ног. Еле удержива­ясь на ногах, в темноте он ощупывает то место, где ле­жала моя коробка. Наступив на неё ногой и поняв, что я выпала из неё, он начинает ползать по каюте, шаря повсюду... и... находит меня. Бормоча про себя: «Ах, батюшки, вот беда! Как же это? И не упаковали, не укрепили...» — он отряхнул платье и стал своими огром­ными пальцами осторожно ощупывать сначала лицо. — «Ну, слава Богу, кажется, цело», — потом руки, ноги и всё тельце. — «Всё как будто в порядке, вот только парик...»
    Привязал меня к измятому дну коробки (как я об­радовалась!) и, крепко обмотав верёвкой, положил в чемодан, конечно закреплённый на полке. Какой мо­лодец: вспомнил обо мне во время страшной бури, ко­гда все заняты спасением корабля. «А как же он отлу­чился со своего поста? — думаю. — Ведь не должен был». И тут я поняла, что вспомнил обо мне капитан и послал Шевченко меня спасать. Какой же он добрый! А я-то его в мыслях бранила, катаясь по полу, что он меня не упаковал хорошенько! Я решила, что буду терпеть и не буду больше плакать. Но, почти засыпая, я вдруг представила себе, что моё чудное платье со­всем испорчено и даже разорвалось, а мои волосы рас­трепались, и никто ими не будет любоваться.
    Вспомнила я тут милых мастериц в марсельском магазинчике, которые всегда могли помочь в беде, ко­гда в нашем наряде что-нибудь не в порядке: пере­одеть, зашить. А здесь, на корабле, кто мне поможет? И я опять в слезах... Но помощник нашёлся, и не один.

Неожиданные помощники

    Буря утихла. Уже не было страшных ударов в сте­ну. А к качке я даже стала привыкать. Она даже меня усыпляла. Утро следующего дня началось с того, что в дверь вошли с шумом оба моих друга. Громкий голос капитана говорил: «Ну, брат, не до куклы мне сейчас. Принеси-ка мне чего-нибудь поесть да горячего чая. Отдохну часок...» И тяжело повалился па койку, кото­рая заскрипела под тяжестью его грузного тела: «А с куклой уж делай, что найдёшь нужным, чтоб испра­вить урон. Это тебе не сломанная мачта».
          Ах, вот что с таким грохотом рухнуло ночью, чуть не проломив потолок, — вспомнила я. Это сломалась мачта корабля! И мне стало стыдно, что я плакала из-за испорченного наряда. Я решила терпеливо ждать: пусть починят мачту, тогда примутся и за меня.
     Но принялись за меня раньше. После завтрака и долгого пыхтения трубкой капитан захрапел. В дверь тихонько вошёл Шевченко, достал из чемодана короб­ку со мной и куда-то отправился, сам с собой, как все­гда, разговаривая: «С Санькой, Митяем и Лёшей пого­ворю, чего-нибудь придумаем». Пришли в комнату, где матросы живут. Называется «кубрик». Табачного дыма там было столько, что я в коробке чуть не задох­нулась. Но я решила всё терпеть.
     Когда открыли коробку, я увидела трёх матросов. «Ну, показывай, что у тебя за беда». Шевченко осто­рожно распаковал-меня, и матросы выпучили глаза: «Кукла... братцы, смотрите, вот потеха!!!» И все три головы чуть не столкнулись надо мной. «Гляди, гляди, да сработана-то как! И руки и ноги сгибаются. А пальчики-то какие малюсенькие, а как заправдашные! Глаза, вишь, закрывает. А ну, дай-ка!» И все шесть рук стали меня вертеть — мою бедную голову, руки, ноги.
     «Да тихонько вы, сломаете!» — испуганно закричал Шевченко и решительно выхватил меня из рук самою грубого — Саньки. «Да не бойся, не повредим, видим, штука тонкая, — обиделся Санька. — С часами управ­ляемся, не то что...»
     «А чего с ней делать надо?» — деловито спросил другой матрос. «Да вот сапожок совсем разорвался, парик приклеить (так он назвал мои волосы) да как-то причесать, — он застенчиво улыбнулся. — Юбка ото­рвалась, — зашить. Я бы сам, да пальцы у меня, вишь, какие...» — «Знаем, знаем», — отозвались двое.
     И тут я увидела, что у моего бедного Шевченко двух пальцев на правой руке нет. У матросов работа, девочки, трудная, особенно на парусном корабле. Надо по верёвочным лестницам лазать, паруса по­правлять. Вот и сорвался, упал и сломал пальцы. Это уж после один из матросов мне рассказал.
     «Справим всё, не беспокойся, и сапожок Митяй сошьёт. Не такую обувку штуковал. Справим», — ска­зал старший матрос. Шевченко снял с меня платье, са­пожки. Ленту, воротник сунул себе в карман: «Поста­райтесь, братцы, капитан табачку пришлёт», — и ушёл. А Санька, который на Шевченко обиделся, что тот не дал меня повертеть, сказал, когда дверь закрылась: «Ну и детина вымахал, а сам с куклой возится, сю-сю-сю-сю, неженка...» Матросы рассмеялись. А мне это не понрави­лось ведь по доброте это Шевченко делает. Я этого Саньку не полюбила.
     Я осталась одна в неуютном кубрике с чужими матросами. Без платья коробка мне казалась такой хо­лодной, что я опять чуть не заплакала, но вспомнила Шевченкины пальцы... а ведь он не плачет.

продолжение следует


ПОВЕСТЬ О ШУРОЧКЕ
[info]e_voschinina


Часть первая

МАМА НАТАША

Начало настоящей жизни

   И настал день освобождения от тьмы, от заключе­ния. Вот как это случилось. Слышу резкий звонок. (В магазин по звонку входят.) Даже я сквозь крышку слышу.
     Мужской голос требует хозяина. Всего не раз­бираю, но слышу, что говорит кто-то по-русски. (Мы ведь, куклы, понимаем речь на всех языках.) Прислу­шиваюсь, ничего не разберу. И вдруг чувствую, что рука хозяина хватает коробку, в которой я лежу и... раскрывает её. Наконец, всё слышу и всё вижу. Вот хо­зяин обращается к какому-то важному русскому капи­тану, стоящему у прилавка, и говорит: «Эта кукла мо­жет понравиться вашей дочке. Она, пожалуй, самая красивая из всех». Это я-то!!! Как мне приятно было слышать его слова! А противный Полишинель всё меня дразнил, что у меня — глаза вылупленные. Ему просто завидно, что у меня большие, а у него — просто пуговицы...
    Но я прислушиваюсь к разговору. «Могу ещё пред­ложить, — говорит хозяин, — вот эту смешную куклу» — и показывает... Полишинеля. «Ха-ха-ха! — рассмеялся на весь магазин покупатель. — Какая смешная штуковина! Это тоже может понравиться моей дочке. Шевченко, смотри, вот потеха, не купить ли его?» — обратился он к стоявшему рядом громадному матросу, одетому так же, как наши французские, только без помпона на шапочке, а с ленточкой.
      А матрос не мог глаз отвести от моего наряда, и мне показалось, что я ему очень понравилась. «Нет, Ваше высокоблагородие, — отвечал матрос несмело, — Ваша дочка может испугаться такой образины. Нос-то ка­кой! Крючком, да красный, что у индюка. Вот эта-то куколка так всенепременно понравится: и нарядная, что тебе царевна!» Ах, какой славный матрос! Ведь угадал, что мне так захотелось к дочке капитана, в дру­гую страну и к доброму матросу.
      «Выбери меня, милый капитан, меня полюбит твоя дочка, ну, выбери, возьми меня, пожалуйста!!!» — го­ворю я, но он не слышит, стоит в нерешительности — и я ему понравилась, и Полишинель. Вижу матрос нерв­ничает. «Ваше
высокоблагородие, —
говорит он роб­ко, — решайте, кораблю пора отчаливать, склянки уже бьют» (это на корабле так часы отбивают). А хозяин лавочки, боясь, что русские уйдут, ничего не купив, го­ворит: «Всё же думаю, что эта куколка понравится больше вашей дочке» (это про меня). «Ну, хорошо, будь по-вашему, заверните», — сказал решительно ка­питан и стал платить деньги.
        Как я обрадовалась на сей раз, когда меня снова ста­ли упаковывать в мою тёмную коробку! «Прощайте, подруги!!!

продолжение следует



You are viewing [info]e_voschinina's journal