Часть первая

МАМА НАТАША

Мои наблюдения и думы

    Прошла зима. Затем весна, наступило весёлое лето. Потом и оно прошло, и опять осень... И мы заметили, что нашу Наташу всё чаще и чаще стали взрослые от­влекать от игры с нами. То её мама зовёт — хочет ей новую книжку почитать, то заставит её саму азбуку читать или что-то писать. Потом появилась какая-то строгая тётя, худющая, с очками на носу.

     На нас, кукол, никакого внимания — будто нас нет. И вот посадила она Наташу за громадный чёрный ро­яль и заставила пальчиками ударять по чёрным и белым косточкам (клавиши называются). Наташины пальчики не могли так быстро по этим клавишам бе­гать, как у её мамы. И не получалось маминых краси­вых песенок и танцев, которые мы так любили. Ничего похожего — всё отдельные звуки — тюк-тюк... И не­ужели песенки и весёлые танцы её мамы состоят из та­ких отдельных звуков? И неужели Наташа тоже на­учится так быстро бегать пальчиками по клавишам, как её мама? Мяка говорит: «Научится», — а я не верю. Сколько же терпения надо!!!                                   

    А как весело мы с Наташей кружимся, когда её мама танцы играет! Но это теперь так редко бывает... Жаль... Мне уж даже плакать хочется. «Глупая, — го­ворит Мяка. — Разве ты не видишь, что наша Наташа изменилась, выросла? Мы же учимся, а людям, зна­ешь, сколько всего знать нужно, сколько надо учиться. Вон, капитан корабли водить умеет. Думаешь, он дол­го в куклы играл?» Мяка рассмеялся, и я за ним, когда представила себе, как капитан в куклы играет.

     «Выросла», «изменилась» — какие странные слова. А мы же не растём, не меняемся. А когда Мяка сказал, я и вправду заметила, что Наташа выше стала, и косички ей няня уже длинные заплетает — бантика уже на голове нет, а только на конце косички, и небольшой. А вот няня не выросла, но тоже изменилась, толще стала, и белые волоски на голове появились. А у капитана волос ещё меньше на голове стало. Все они меняются, а мы — нет, почему? Мяка говорит: «Они живые». Да и не только люди. У соседей котёночек какой игрун был, так смешно за бумажкой-комочком бегал. А теперь стал большой кошкой, лежит всё на диване. И спит. Неинтересно.

     Мяка говорит, что медвежонок, что ему ногу обод­рал, наверно, в большого и страшного медведя превра­тился. Хорошо, что капитан велел его в зоопарк отдать. Вот пойдём в петербургский зоопарк, может, его уви­дим. Наверно, и не узнать — изменился. Интересно.

     «А ты думаешь, только люди и животные меняют­ся? А заметила, как травка к Пасхе быстро выросла, где кухарка крашеные яйца раскладывала? А бутон­чик... помнишь?., в розочку превратился, а потом ро­зочка завяла и пропала. Вот как все живое изменяет­ся». А жаль, что завяла, лучше бы осталась такой кра­сивой, — подумала я. — И уж не знаю, хорошо, что мы, куклы, не растём и не изменяемся, или плохо? «Хоро­шо, хорошо, — говорит Мяка, — не хочу вянуть, как ро­зочка!» — и смеётся, что сравнил себя с розочкой. И тотчас сочинил песенку:
                                                    Не хочу меняться,   
                                               не хочу расти,
                                               лучше оставаться
                                               куклой детворы!

     Я повеселела. А скоро и ещё веселее нам стало жить, и Наташа опять к нашим играм приблизилась, правда, ненадолго. Расскажу завтра, как это случилось.

                                                               продолжение следует

Часть первая

МАМА НАТАША

Неожиданная встреча

     Наступила весна. И в доме страшная суета. Все чем-то заняты. Наташина мама — покупками, прислу­га — уборкой и чисткой квартиры, кухарка — конечно, выпечкой каких-то больших, высоких, залитых глазу­рью булок («куличи» здесь называются). Тёти собра­ли вокруг себя знакомых ребят и учат их красить яйца. Перед каждым — стакан, в котором красная краска, а у кого синяя, а то и зелёная. И ложечкой они мешают варёные яйца. «Почему оно у меня так долго не кра­сится? — говорит самый младший. — Мешаю, мешаю, а всё розовое». — «Будет и твоё красное, имей терпение», — поучает тётя. А дети постарше кисточками ри­суют на яйцах картинки. Всё это значит, что завтра Пасха, самый торжественный в церкви (и в Марселе тоже) и самый весёлый праздник, ещё и потому, что весна пришла даже и в дождливый Кронштадт.
     А жаль, что эти выкрашенные яйца потом будут разбивать и съедать. А вот тёти умеют сырые яйца проткнуть насквозь, выкрасить, продеть в дырочки ленточку и, сделав бантик, повесить даже на гвоздик, чаще под иконой. Как красиво! «Раз люди так делают, значит и куклам надо», — решила Наташа, в кухне вы­просила яйцо и пришла в кукольный уголок.
     Взяла кукольный зонтик, проткнула яйцо и — о, ужас! — яйцо вылилось на ковёр. Плача, бросилась Наташа к няне, её нигде нет. Бегает, зовёт... Навстречу Шевченко:
     «Что случилось?» — «Яйцо пролилось на ковёр... Что делать?» — «Можно спасти ковёр, не плачь! — вы­тер липкую лужу, свернул ковёр и ушёл. — Когда вер­нутся родители, всё будет в порядке». И всегда-то Шевченко выручит, какой молодец!
     Но яйца-то с ленточкой не получилось. И как это тёти делают, что жидкость не проливается? И скор­лупка цела? Волшебницы, что ли? Вся эта неприят­ность была забыта после необыкновенной встречи.
     Вечером следующего дня в доме гости. Неинтерес­ные для Наташи и нас — взрослые. Но вот появляется у нас в детской гость, и я ахнула от неожиданности. Это был тот офицер, друг капитана, который на паро­ходе приходил на меня смотреть. Помните? А теперь он пришёл сам с подарком Наташе.
     «Христос Воскресе, Наташенька. Вот тебе ма-а-а-ленькое яичко». И вынимает из чемоданчика громад­ное яйцо, с меня ростом. «Оно открывается, вот смот­ри!» — нажал кнопку и... как вы думаете, кто из него вылезает? — Полишинель!!! Вот так сюрприз! Я страшно обрадовалась, да и он: «А! Модница-нарядни-ца! Как я удачно вылупился из яйца! Да вижу, тут це­лая компания. Всё девчонки? — Нет, вот и Мишка, — привет. Разрешите представиться! И он запел песенку, которую сочинил, сидя в своём яйце:

Я — месье По-

Я — месье Ли-

Я — месье Ши-

  Я — месье Нель

     Я — месье Полишинель». Так весело он нас встре­тил. И мы поняли, что с ним не соскучимся. А Наташа тоже обрадовалась Полишинелю: «Какой смешной и мягкий. Пусть его будут звать Мяка». — «Мяка, Мяка, — хорошо», — одобрили и мы, все куклы. Ната­ша решила, что и ему тётя Лиля сошьёт на смену до­машний костюм.
     Она не знала, конечно, что я с ним уже знакома, и что родились мы в одном городе и даже в одной мас­терской. Судьба нас опять свела в новом месте.

  продолжение следует

   «Наташенька! Папа приехал!» — первые громкие слова, которые я услышала, а ещё в коробке лежу. По­том радостные крики, всё женские голоса. Давно не слыхала, на корабле ведь женщин не бывает.
       И вот — торжественный момент — открывают ко­робку, — встреча с первой мамой-девочкой. Уже знаю, что зовут Наташей. Передо мной светлые голубые глазёнки, смотрят, ещё не улыбаются, а с любопытст­вом. Вот уже ручки взяли меня, обняли, глаза заулы­бались и восхищённый голосок: «Спасибо, папа!» А капитан: «Ну что? Нравится?» — «Очень, очень!» — целуются.
      Я дома! Но мне интереснее всего узнать, есть ли ещё куклы, с которыми поговорить можно. Да, да, вижу — есть! Вот кукла Катя. Не такая нарядная, как я, но улы­бается, и мы знакомимся. Вот маленькая Тамара. Не­множко капризное лицо, кажется, не очень довольна, что я появилась. Вот в кроватке лежит куколка-бэби, укутана в одеяльце. Тут же и Мишка, одет в штаны и даже с галстуком. Отвернулся, пока стесняется, но, наверно, будем дружить. И ещё не очень красивая, тря­почная, чернилами нарисованы на носу очки, — учи­тельница, будет нас учить, — Наташа сказала.
       И началась новая жизнь. Ведь мы, куклы, оживаем, девочки, когда с нами играют, с нами разговаривают, хотя мы не отвечаем, всё понимая. А особенно любим, когда нас переодевают в новые платья, когда нас моют (мне можно только лицо), и особенно — когда нас пока­зывают другим детям. Вообще-то мы и без людей весе­лимся, болтаем меж собой. Я решила рассказать новым подругам про мое путешествие, про бурю: как было страшно и как меня спас Шевченко. Только бы он не ос­тался на корабле, ещё вдруг уедет куда-нибудь в другую страну... Нет, не уедет, пошёл на кухню здороваться с прислугой и кухаркой. Значит — свой человек. Не уедет.
      Все разошлись; с нами, куклами, остались Наташа и няня, которая всё не может налюбоваться на моё платье, трогает очень осторожно мои руки, ноги: «Ах, какая краса­вица! А как же назовём-то её?» — спрашивает. А быст­рая Наташа уже придумала: «Назовём её так, как Папа называет Маму: Шура или Шурочка». — С этой минуты и по сей день, все сто с лиш­ним лет, меня и зовут Шу­рочка.
        А вот на следующий день нянины слова меня очень удивили. Вот послушайте. Говорит: «Дома-то нужно бы платье другое Шурочке надеть, не то запачкаются кружева да ленты. Вот приедет из Петербурга тётя Лиля, нашьёт ей живо всяких — мастерица она».
       «Как, — думаю, — значит, мы ещё не в Петербурге? И опять будем плыть по бурным морям? Куда же мы приехали? А ведь все на корабле — и матросы, и Шев­ченко — только и радовались: "Подходим к Петербур­гу! Петербург уже виден! Ура! Скоро дома!"». Ничего не понимаю. И спросить не у кого. Вот Полишинель бы объяснил. Он всё знает. Мне стало грустно.
       И вот узнала наконец всё. И конечно, из разговора людей. «Шевченко!» — кричит капитан из своего ка­бинета. (Он рядом с детской, где мы живём с Наташей.) «Шевченко! — ещё громче: - Где ты там? Беги к коменданту и закажи катер. Едем в Петербург в 2 часа. Скажи, будем обратно в Кронштадте в 6 часов».
       Вот оно что!!! Значит, мы в Кронштадте, и Петер­бург не очень далеко, раз на катере, а не на корабле, и обратно в тот же день. Ура! Всё теперь знаю. А Кронштадт, наверно, приморский небольшой городок вро­де Марселя. Теперь буду ждать, когда гулять пойдём с Наташей и посмотрим, есть ли в нём пляж, где люди купаются в море и лежат на солнышке, где так весело.
       Ждать пришлось недолго. Самое главное, что Наташина тётя сшила мне красивое белое пальто. И вот идём. Действительно, виднеются корабли у пристани, как в Марселе. На улице всё матросы и морские офи­церы, как на палубе. Только идут спокойно, не суетят­ся, как на корабле.
       И никакого пляжа, и никакого яркого солнышка в Кронштадте нет, а дождик накрапывает, ветер сви­стит. И Наташа просит няню идти домой: холодно, и зонтик не взяли. Вот и вся прогулка.
       Но зато дома нас ждал сюрприз. Входим в детскую, хотят с меня пальто снять. «А куда же пальто пове­сить?» — говорит Наташа. «Как куда? — отвечает Наташина мама, входя в детскую. — А это что?» И пока­зывает на гардероб, что только что распаковали вместе с другими вещами. — «Какая прелесть! Знаю, знаю! Это папа мне. Когда долго плавает, всегда что-нибудь мне смастерит.
Теперь будет у Шурочки куда вешать её платья!» Но самый большой сюрприз впереди.

                                                         продолжение следует

Часть первая

МАМА НАТАША

Опасный путь

    Быстро шли мы к кораблю, ждавшему у пристани своего капитана. И вот я чувствую, что мы уже на па­лубе, потому что слышу громкое «Здравия желаю, ваше высоко...» Это, видно, матросы здороваются со своим капитаном, а значит, и со мной.
    Вот, чувствую, пришли в каюту (так комнаты на всех кораблях называются). Капитан куда-то заспе­шил, сунул меня довольно небрежно на полку и ушёл. Я уснула, мечтая уже завтра проснуться в объятиях моей первой «мамы». Теперь я понимаю, какая я была глупая — ведь по морю мне предстоял долгий-предол­гий путь. Да еще какой страшный! Вот увидите.

    Буря утихла. Уже не было страшных ударов в сте­ну. А к качке я даже стала привыкать. Она даже меня усыпляла. Утро следующего дня началось с того, что в дверь вошли с шумом оба моих друга. Громкий голос капитана говорил: «Ну, брат, не до куклы мне сейчас. Принеси-ка мне чего-нибудь поесть да горячего чая. Отдохну часок...» И тяжело повалился па койку, кото­рая заскрипела под тяжестью его грузного тела: «А с куклой уж делай, что найдёшь нужным, чтоб испра­вить урон. Это тебе не сломанная мачта».
          Ах, вот что с таким грохотом рухнуло ночью, чуть не проломив потолок, — вспомнила я. — Это сломалась мачта корабля! И мне стало стыдно, что я плакала из-за испорченного наряда. Я решила терпеливо ждать: пусть починят мачту, тогда примутся и за меня.
     Но принялись за меня раньше. После завтрака и долгого пыхтения трубкой капитан захрапел. В дверь тихонько вошёл Шевченко, достал из чемодана короб­ку со мной и куда-то отправился, сам с собой, как все­гда, разговаривая: «С Санькой, Митяем и Лёшей пого­ворю, чего-нибудь придумаем». Пришли в комнату, где матросы живут. Называется «кубрик». Табачного дыма там было столько, что я в коробке чуть не задох­нулась. Но я решила всё терпеть.
     Когда открыли коробку, я увидела трёх матросов. «Ну, показывай, что у тебя за беда». Шевченко осто­рожно распаковал-меня, и матросы выпучили глаза: «Кукла... братцы, смотрите, вот потеха!!!» И все три головы чуть не столкнулись надо мной. «Гляди, гляди, да сработана-то как! И руки и ноги сгибаются. А пальчики-то какие малюсенькие, а как заправдашные! Глаза, вишь, закрывает. А ну, дай-ка!» И все шесть рук стали меня вертеть — мою бедную голову, руки, ноги.
     «Да тихонько вы, сломаете!» — испуганно закричал Шевченко и решительно выхватил меня из рук самою грубого — Саньки. «Да не бойся, не повредим, видим, штука тонкая, — обиделся Санька. — С часами управ­ляемся, не то что...»
     «А чего с ней делать надо?» — деловито спросил другой матрос. «Да вот сапожок совсем разорвался, парик приклеить (так он назвал мои волосы) да как-то причесать, — он застенчиво улыбнулся. — Юбка ото­рвалась, — зашить. Я бы сам, да пальцы у меня, вишь, какие...» — «Знаем, знаем», — отозвались двое.
     И тут я увидела, что у моего бедного Шевченко двух пальцев на правой руке нет. У матросов работа, девочки, трудная, особенно на парусном корабле. Надо по верёвочным лестницам лазать, паруса по­правлять. Вот и сорвался, упал и сломал пальцы. Это уж после один из матросов мне рассказал.
     «Справим всё, не беспокойся, и сапожок Митяй сошьёт. Не такую обувку штуковал. Справим», — ска­зал старший матрос. Шевченко снял с меня платье, са­пожки. Ленту, воротник сунул себе в карман: «Поста­райтесь, братцы, капитан табачку пришлёт», — и ушёл. А Санька, который на Шевченко обиделся, что тот не дал меня повертеть, сказал, когда дверь закрылась: «Ну и детина вымахал, а сам с куклой возится, сю-сю-сю-сю, неженка...» Матросы рассмеялись. А мне это не понрави­лось — ведь по доброте это Шевченко делает. Я этого Саньку не полюбила.
     Я осталась одна в неуютном кубрике с чужими матросами. Без платья коробка мне казалась такой хо­лодной, что я опять чуть не заплакала, но вспомнила Шевченкины пальцы... а ведь он не плачет.

продолжение следует